Justice Rainger
Дайте девушке правильные туфли, и она покорит мир. (с) Монро
Глава 65

Если знать, откуда вести отсчет, эта история была о Ноа Черни.

Когда ты мертв, у тебя одна проблема: твои истории переставали быть линейными и начинали двигаться по кругу. Они начинались и заканчивались одним и тем же моментом – смертью. Было крайне нелегко придерживаться других способов изложения этих историй и помнить о том, что живых людей интересует конкретный порядок событий. Хронология. Так это называлось. Ноа же был больше заинтересован в духовной значимости минуты. Минуты, в которой его убили. Это была история. Он никогда не переставал отмечать этот момент. Каждый раз, попадая туда, он приостанавливался и наблюдал, до мельчайших подробностей вспоминая каждое физическое ощущение, которое он испытал во время убийства.

Убийство.

Порой он застревал на бесконечном понимании того, что его убили, и тогда ярость заставляла его разбивать предметы в комнате Ронана, или сбрасывать со стола Гэнси горшок с мятой, или выбивать стекло на лестнице, ведшей к их квартире.

Но иногда он застревал в этом моменте. Смерть Гэнси. Он наблюдал, как Гэнси умирает, снова, и снова, и снова. Он гадал, мог ли он проявить такую же отвагу тогда, в лесу, если бы Уэлк попросил его умереть добровольно, а не принуждал его к этому. Вряд ли он был на это способен. Он не был уверен, что они с Уэлком были настолько близкими друзьями. Порой, отправляясь назад во времени, чтобы увидеть еще живого Гэнси, он забывал, знает ли этот Гэнси о том, что ему предстоит умереть. Было так легко все знать, когда время бежало по кругу, но он с трудом вспоминал, как именно этим воспользоваться.

– Гэнси, – произнес он. – Только это, и больше ничего.

Момент был выбран неверно. Вместо этого Ноа втянуло в ту реальность, где Гэнси был духом, а это была уже совсем другая ветвь истории. Он отступил от нее. Здесь выбирать пути надо было не в пространстве, а во времени. Это было немного похоже на игру со скакалкой, когда играют три человека – Ноа уже не мог вспомнить, с кем играет; он лишь помнил, что в какой-то момент начал игру – приходилось ждать подходящего момента, чтобы подойти к крутившейся скакалке, а иначе тебя отбрасывало назад.

Он не всегда помнил, почему делает это, но помнил, что именно делает: ищет момент, когда Гэнси умер впервые.

Он не мог вспомнить, когда именно пришел к этому решению. Он не видел разницы между «вспомнить» и «пережить повторно». Теперь он уже не различал, что конкретно он делает – вспоминает о каком-то событии или заново проживает его.

Ноа просто знал, что должен делать это до тех пор, пока не попадет в нужный момент. Ему нужно было оставаться осязаемым и видимым достаточно, чтобы дойти до него.

Вот, вот этот момент: такой юный Гэнси, корчась, умирает в лесу, в то время как Ноа точно так же корчился и умирал в другом лесу где-то далеко отсюда.

Все эти времена слились воедино. Едва Ноа умер, его душа, переполненная энергией силовой линии и получившая милость от Кэйбсуотера, растянулась по временному потоку, охватив каждый уже прожитый и еще предстоявший миг. Было так легко казаться мудрым, когда время бежало по кругу.

Ноа склонился над телом Гэнси и в последний раз произнес:
– Ты будешь жить из-за Глендауэра. Кто-то другой сейчас умирает на силовой линии, хотя не должен был, поэтому ты будешь жить, хотя не должен был.

Гэнси умер.

– Прощай, – сказал Ноа. – Не упусти свой шанс.

И тихо выскользнул из временного потока.



Глава 66


Блу Сарджент уже не помнила, сколько раз ей говорили, что она убьет свою истинную любовь.

Ее семья предсказывала будущее за плату. Они гадали на картах, проводили спиритические сеансы, переворачивали чашки на блюдца и читали грядущие события в потеках чая. Блу никогда не была частью этого процесса, кроме одной важной детали: из всех обитателей дома именно ей сделали наиболее долгосрочное предсказание.

Если ты поцелуешь свою истинную любовь, он умрет.

Большую часть своей жизни она размышляла над тем, как это может произойти. Ее предупреждали об этом самые разные медиумы. Даже не обладая ни единым намеком на дар ясновидения, она всю свою жизнь провела в мире, где в равных долях перепутались настоящее и будущее, и всегда знала, в какую сторону направляется.

Но теперь все было иначе.

Теперь она смотрела на мертвое тело Гэнси в мокром форменном свитере и думала: «Я понятия не имею, что теперь будет».

Кровь уже стекала с дороги; в нескольких метрах от них на дорогу сели вороны и стали клевать остатки. Все явные признаки демонической активности пропали в один миг.

– Уберите его, – начал было Ронан, но запнулся, и ему пришлось собраться, чтобы хрипло закончить. – Уберите его с дороги. Он не животное.

Они оттащили тело Гэнси в зеленую траву на обочине. Он все еще казался живым; он был мертв буквально минуту или две, поэтому внешне выглядел так, будто всего лишь уснул, пока не начнутся необратимые процессы.

Ронан скрючился на земле рядом с ним. На его лице еще виднелись размазанные остатки черной жидкости, вытекшей из носа и ушей. Сновиденный им светлячок сидел на груди Гэнси, прямо над сердцем.
– Проснись, ты, ублюдок, – сказал он. – Ты, мудила… поверить не могу, что ты мог…

И заплакал.

Адам, стоявший рядом с Блу и Генри, смотрел перед собой мертвыми, пустыми глазами. Его лицо было сухим, но Сиротка обнимала его руку, словно утешая скорбящего. На его часах подергивалась минутная стрелка, застряв на одной и той же отметке.

Глаза у Блу тоже были сухие. Она давно выплакала все свои слезы.

До них стали долетать звуки Генриетты; где-то завывала сирена «скорой» или пожарной. Ревели дигатели. Слышались объявления через громкоговоритель. На дереве неподалеку от них пели птицы. По полю к ним начали подходить коровы, заинтересовавшиеся их длительным пребыванием здесь.

– Я не совсем понимаю, что теперь делать, – признался Генри. – Я не предполагал, что это закончится вот так. Я думал, мы все поедем в Венесуэлу.

Он кривил губы, стараясь быть прагматичным, и Блу видела, что для него это был единственный способ принять смерть Ричарда Гэнси, тело которого лежало перед ним в траве.

– Я не могу думать об этом, – искренне сказала Блу. Она не могла думать вообще ни о чем. В один миг все закончилось. Впервые в жизни она не знала, что сулит ей будущее. Может, они должны позвонить по 911? Перед ней стояла необходимость предпринять какие-то практические действия после смерти своей истинной любви, но она обнаружила, что не может сосредоточиться и понять, что нужно делать. – Я не могу… вообще не могу ни о чем думать. Будто мне на голову надели абажур. Я все жду… сама не знаю чего.

Внезапно Адам сел. Он не стал ничего говорить, просто закрыл лицо руками.

Генри резко, порывисто вдохнул:
– Надо убрать машины с дороги. Там уже нет крови, и движение…

Он умолк. Потом добавил:
– Это неправильно.

Блу покачала головой.

– Я просто не понимаю, – снова заговорил Генри. – Я был так уверен, что это… изменит все. Я не думал, что это вот так закончится.
– Я всегда знала, что это закончится вот так, – ответила Блу, – но все равно не могу примириться с этим. Интересно, сумею ли я когда-нибудь это сделать?

Генри переступил с ноги на ногу, высматривая какие-нибудь машины на дороге, но кругом было пусто, невзирая на его недавний комментарий насчет возобновления движения. Он посмотрел на свои часы. Как и на часах Адама, минутная стрелка подергивалась, застряв на одной отметке, но уже не так интенсивно, как раньше.
– Я просто не понимаю, – повторил он. – В чем тогда смысл магии, если ее нельзя применить в этом случае?
– В каком случае?

Генри вытянул руку над телом Гэнси:
– В случае его смерти. Вы говорили, что вы – его чародеи. Сделайте что-нибудь.
Я – не чародей.
– Ты только что убила его поцелуем! – возразил он и показал на Ронана. – Этот только что сновидел все то дерьмо, что валяется вокруг машины! А тот – спасся в школьном дворе, когда на него с крыши посыпалась черепица!

Его слова внезапно привлекли внимание Адама. Его голос, пронизанный скорбью, стал острым как бритва:
– Это совсем другое.
– Ничего не другое! Это тоже нарушение правил!
– Одно дело – нарушить законы физики при помощи магии! – огрызнулся Адам. – И совсем другое – воскресить кого-нибудь из мертвых!

Но Генри не сдавался:
– Почему? Ведь он уже однажды воскрес.

С этим не поспоришь.

– Но для этого требуется жертва, – сказала Блу. – Тогда это была смерть Ноа.
– Значит, найдите другую жертву, – наседал Генри.
– Может, ты хочешь попробовать? – прорычал Адам.

Блу понимала, почему он так зол. В данной ситуации любая, даже самая крохотная надежда была невыносимой.

Воцарилась тишина. Генри снова посмотрел на дорогу и сказал:
Будьте чародеями.

– Заткнись! – внезапно взорвался Ронан. – Заткнись! С меня довольно. Просто оставьте его в покое!

Генри отступил на шаг, настолько яростной была боль Ронана. Они все умолкли. Но Блу никак не могла отвести взгляд от дергавшейся стрелки на часах Генри. С каждой секундой, проходившей с момента поцелуя, стрелка дергалась все менее интенсивно, и Блу с ужасом ждала минуты, когда время вернется к своему обычному течению. Это будет означать, что Гэнси и в самом деле мертв.

Минутная стрелка дрогнула. И еще раз. И еще.

Блу уже устала жить во времени, в котором не было Гэнси.

Адам, все еще сидевший в траве, поднял голову и негромко спросил.
– А как насчет Кэйбсуотера?
– А что насчет него? – спросил Ронан. – У него уже не осталось сил, чтобы что-то сделать.
– Я знаю, – ответил Адам. – Но если мы попросим – Кэйбсуотер мог бы умереть за него.



Глава 67


Если знать, откуда вести отсчет, эта история была о Кэйбсуотере.

Кэйбсуотер не был лесом. Он был чем-то, что по чистой случайности выглядело как лес, в данный момент времени. Это была особая магия, очень древняя и одновременно очень юная. Он существовал всегда, и всегда познавал самого себя. Он всегда был живым и ожидал момента, чтобы ожить снова.

Он никогда раньше не умирал намеренно.

Но его никогда об этом и не просили.

Прошу тебя, произнес Грейуорен. Amabo te.

Это было невозможно. Не в той форме, которую он представлял. Жизнь за жизнь – хорошая жертва, гениальная основа для фантастической и очень особой магии, но Кэйбсуотер был не совсем смертен, а вот мальчик, которого люди хотели оживить – да. Это не означало, что Кэйбсуотер просто умрет, а он – просто воскреснет. Если они хотят, чтобы у них что-то получилось, Кэйбсуотер должен обратить некую важнейшую часть себя в человека, но даже сам Кэйбсуотер не был уверен, что это возможно.

Разум мальчишки-чародея скользил среди изорванных мыслей Кэйбсуотера, пытаясь понять, что было возможным, проецируя свои собственные образы, чтобы помочь Кэйбсуотеру понять цель воскрешения. Он не осознавал, что это куда более сложная для понимания концепция, чем сам Кэйбсуотер; Кэйбсуотер всегда умирал и оживал; когда все времена сливались воедино, воскрешение означало всего лишь перенесение сознания из одной минуты в другую. Кэйбсуотер мог легко представить, что значит жить вечно; но вот воскрешение человеческого тела, имеющего конкретный срок жизни – это очень трудно понять.

Кэйбсуотер изо всех сил старался показать чародею реальность, хотя при такой изношенности силовой линии было непросто передать нюансы. Те жалкие обрывки его способностей общаться с людьми сейчас действовали лишь потому, что с чародеем была дочь ясновидящей – как и всегда, она присутствовала здесь в какой-то форме, усиливая способности и Кэйбсуотера, и чародея.

Кэйбсуотер пытался дать им понять, что он – сама суть творения. Создания. Выстраивания. Он не мог развоплотить сам себя ради этой жертвы, потому что это противоречило его природе. Он не мог умереть, чтобы вернуть человека обратно таким же, как раньше. Было бы куда проще создать копию только что умершего человека, но им не нужна была копия. Они хотели получить обратно того, кого только что потеряли. Невозможно воскресить его без изменений; его физическое тело было бесповоротно мертво.

Но, возможно, Кэйбсуотеру удастся переформировать его в нечто новое.

Ему просто нужно вспомнить, какие они, люди.

Кэйбсуотер посылал чародею вспышки образов и нашептывал их дочери ясновидящей. Она направила свою магию зеркала в сторону деревьев, еще остававшихся в Кэйбсуотере, и прошептала «прошу вас», и тогда tir e'elintes узнали в ней свою.

А затем Кэйбсуотер принялся за работу.

Люди были такими запутанными и сложными существами.

Когда он принялся разматывать жизненные нити, лишенный всех своих сновиденных вещей, оставшиеся деревья все вместе начали петь. Когда-то, давным-давно, они пели песни, подаренные им Грейуореном. Это была плачущая восходящая мелодия, исполненная одновременно и горя, и радости. И по мере того, как Кэйбсуотер снимал все наносное, оставляя лишь самую суть своей магии, деревья начали падать, одно за другим.

Печаль дочери ясновидящей пронзила лес, и Кэйбсуотер принял и ее тоже, и вдохнул ее в жизнь, которую сейчас создавал.

Еще одно дерево рухнуло, и еще одно, и еще, а Кэйбсуотер снова и снова возвращался к людям, пришедшим к нему с этой просьбой. Ему нужно было вспомнить, какие они. Ему нужно было не забыть уменьшиться до человеческих размеров.

По мере того, как лес уменьшался, отчаяние и изумление Грейуорена потоками полились сквозь Кэйбсуотер. Деревья успокаивающе напевали ему песню о возможностях, и о силе, и о снах, а затем Кэйбсуотер собрал его изумление и вложил в жизнь, которую создавал сейчас.

Наконец, томительное сожаление чародея оплело оставшиеся деревья. Кто он без всего этого? Обычный человек, человек, человек. Кэйбсуотер в последний раз прижался листьями к его щеке, а затем они унесли эту человечность и вложили ее в жизнь, которую Кэйбсуотер создавал сейчас.

Он почти оформился как человек. Этого должно быть достаточно. Ничто в этом мире не идеально.

Дорогу Королю-ворону!

Последнее дерево рухнуло, и лес исчез, и воцарилась полная тишина.

Блу коснулась лица Гэнси и прошептала:
– Проснись.


@темы: books, The Raven King, translation by Justice Rainger, the trees speak Russian